Я — динамовец, и мой клуб был и остается для меня самым высшим благом, которое подарил мне спорт. Всякое случалось. Бывали периоды, когда меня активно подталкивали сменить «прописку» на московскую, дабы получить, как советовали доброхоты, наконец-то полное признание. Не могу сказать, что такие посулы не встречали в душе положительной реакции, потому что не просто и не однозначно складывались мои отношения с руководством команды. Были приливы, выпадали и отливы. И если я когда и был близок к такому решению, то лишь тогда, когда «Динамо» сверкало на высоте, когда могло показаться, что и без меня уже свободно обойдутся. Мысли эти, конечно же, к числу светлых и вдохновляющих не отнесешь, тем более, с годами накапливаешь не только опыт и золотые медали, но и незавидный багаж— возраст. А если учесть, что есть еще любители досрочно списывать спортсменов, видя в молодых, подающих надежды верную возможность быстро и ярко засверкать тренерскому таланту, то сделать решительный шаг становится все легче (так, во всяком случае, выглядит со стороны).

Но я находил в себе силы... не уйти. Особенно в трудные периоды для «Динамо», когда расстраивались связи, исчезал чуть ли не сам динамовский дух и даже вчерашние наши критики начинали сетовать на «падение» коллектива, утрату традиций.

Такими годами были 1983-й и 1984-й.

А ведь ничто, по крайней мере внешне, не предвещало беды, когда в год испанского чемпионата мира мы финишировали без золотых медалей, заняв второе место. Пожалуй, кое-какие настораживающие симптомы просматривались — однообразие игр, определенный ра­ционализм в действиях, скромность в голах и в голевых ситуациях, не обновляющаяся тактика и явно заметное желание кое-кого из вчерашних лидеров отсидеться за спиной товарищей...

Наступил и какой-то кризис в отношениях тренеров и игроков, кризис, что не позволял, как прежде, принципиально, честно, без обиняков решать проблемы, возникавшие в команде; мы стали что-то недоговаривать друг другу, стыдились давать оценку действиям и поступкам товарища, потому... потому что никто не чувствовал себя неуязвимым в силу тех же, названных выше, причин.

Ушел в Москву В. В. Лобановский. Признаюсь, мы вздохнули свободно, пожалуй, даже плечи расправились, хотя причин для такого внутреннего «самораспрямления» не было ни у кого. Второй раз в моей жизни неприятие тренеров, их планов и методов объединило динамовцев (впервые это случилось в 1976 году, когда вынужден был покинуть тренерский пост Олег Базилевич) — мы хотели перемен, видели, что дальше так играть не можем и вину за это возложили в первую очередь на наших наставников, хотя, как это показали дальнейшие события, справедливо было бы распределять ее поровну.

Лобановский возглавил новую сборную СССР, повел ее к первенству Европы и к будущему, мексиканскому, чемпионату мира. Насколько мне известно, ему дали самые широкие полномочия и заверения, что выводы будут делаться на конечном этапе, после Мексики, но никак не на промежуточных стадиях, одной из которых был чемпионат Европы-84.